Октябрь

Мне снилось, что я плаваю в огромной капле воды. Она висит в пространстве — идеально круглая, неподвижная. Кроме нее здесь ничего нет, и в том, что я нахожусь в ней, чувствуется нарушение гармонии этого места, где не существует понятия пространства и времени. На гладкой поверхности капли возникает рябь, вода приходит в движение и выталкивает меня наверх. Я пытаюсь сопротивляться, мне нравится быть здесь, в этом просто устроенном мире, но я ничего не могу изменить. Край водяной капли все приближается, волнение на поверхности усиливается, мелкие волны становятся все выше. Когда я достигаю границы жидкой сферы, на ней уже бушует настоящий шторм — меня охватывает паника, я хочу вздохнуть, чтобы крикнуть, но в этом месте нет воздуха — только капля воды, висящая в безупречной пустоте. Холодный пот выступает у меня на лбу от ужаса.

***

Вокруг была пыль.
Я сел, и кровать негромко скрипнула. Я посмотрел на свои руки, сложенные на животе, и понял, что полностью одет. Постель была застелена и покрыта тонким слоем пыли. В пыли была вся комната — гостиничный номер с нехитрой обстановкой, которую равномерно покрывал серый ковер микроскопических пылинок. Еще раз взглянув на руки, я понял, что мои запястья покрыты той же самой пылью. Машинально отряхнув тыльные стороны ладоней, я поднялся на ноги и посмотрел на свое отражение в зеркале на противоположной стене.
Какой дурацкий костюм. Я попытался припомнить, где же меня угораздило его купить, но мысли разбегались в стороны. Обстановка в номере была гнетущая, я вдруг ощутил себя словно в склепе. Повинуясь порыву, подошел к двери и нажал на ручку — закрыто. Скинув остатки сна, сконцентрировался. Ага, защелка. Дверь была заперта изнутри — я повернул рычажок и снова попробовал открыть — она распахнулась, и в помещение ворвался поток свежего воздуха, взметая пыль вверх. Я шагнул наружу.

Длинный гостиничный коридор уходил далеко по обе стороны от моего номера. На двери я увидел три восьмерки — металлические цифры, одна за другой. Коридор был самый обычный, с ковролином на полу и встроенными в потолок лампами, но с ним было что-то не в порядке. Прищурившись, я постарался понять, в чем дело. Повернул голову налево, затем направо — ощущение не уходило. Тогда я закрыл за собой дверь и направился вперед. Как только сделал пару шагов, чувство неправильного усилилось до степени узнавания — я понял, что коридор изгибался вправо и вверх, словно его вывернул и согнул какой-то исполин движением, которым выжимают мокрую тряпку. Но при этом я мог видеть, где коридор заканчивается, словно свет, проникающий сквозь двери в его конце, тоже изгибался, следуя контурам стен и пола. Охваченный очень странным и ни с чем не — сравнимым чувством, я направился вперед.
По мере продвижения я обнаружил, что изогнутая структура коридора никак не влияет на центр тяжести. По моим ощущениям, сейчас я уже должен был двигаться под углом в тридцать градусов к горизонту, однако тело мое держалось прямо. Я чувствовал себя словно белка в колесе, мне казалось, что перемещаясь, я подстраиваю под себя весь мир, отталкиваю его ногами, заставляя крутиться, как грызун, приводящий в движение свою игрушку.
Переполняемый этими необычными ощущениями, я достиг двери и попал в просторный холл, в одной из стен которого имелось большое панорамное окно. Невероятная картина виднелась по ту сторону стекла. От нее невозможно было оторваться.
Весь мир изгибался подобно только что пройденному коридору. Я видел, как уходит вправо и вверх земля со стоящими на ней домами, улицами, парками и совсем крошечными с высоты жителями. Все, до чего мог дотянуться мой взор, изгибалось вправо и вверх, подчиняясь какому-то непостижимому закону. Я потряс головой, пытаясь сбросить наваждение, но это ничего не изменило. Поняв, что продолжать наблюдение не имеет смысла, повернулся и вызвал лифт. Дожидаясь кабины, я размышлял о том, что все это значило. Как вообще я тут оказался? И вся эта пыль. Внезапно я понял, что ничего не могу толком вспомнить о последних событиях, которые наверняка смогли бы пролить свет на все эти странности. Раздался мелодичный звон, двери лифта открылись, и я шагнул в отделанную золочеными панелями кабину. По крайней мере, в ней ничего не изгибалось.
Пока я ехал вниз, голову мою не посетило ни одной мысли. Внутри меня ощущалась какая-то пустота, и эта пустота требовала заполнения. Выйдя в суету первого этажа гостиницы, я почувствовал себя в ней тибетским горным отшельником — столь же неуместным в этой мешанине звуков, движений, разноцветных одежд и эмоций. Люди спешили по своим делам, совершенно не обращая внимания на искривленный мир вокруг них. Я начал двигаться вперед осторожно, как официант с полным подносом бокалов шампанского на оживленной светской вечеринке, хотя людей в лобби было совсем немного. Мне казалось, что я улитка, попавшая в муравейник — вокруг меня сновали деловито его хозяева, не обращая на странное существо никакого внимания, проносились мимо быстрее, чем я успевал их заметить. Путешествие к стеклянным дверям парадного входа показалось мне маленькой вечностью. Наконец, я вышел на улицу и остановился, не представляя, что делать дальше.
В голове по — прежнему была звенящая пустота, но внутри меня теперь образовалась необъяснимая жажда, неосознанное стремление что-то сделать, или найти… Да, пожалуй, найти. Я должен найти кого-то, но я не представляю кого, и где искать…
Повернув направо, я направился вниз по улице, которая, подчиняясь вездесущему закону искривления, изгибалась вправо и вверх так, что дальний ее конец нужно было рассматривать, задрав голову. От этого появилась тошнота, и пришлось отвести глаза, уставившись себе под ноги.
Стараясь не всматриваться в перспективу, я шел, глазея на витрины и вывески проспекта, на который выходили стеклянные двери моей гостиницы. Все-таки, как я в ней оказался?
Мысль родилась и тут же канула в вечность. Я увидел на другой стороне переулок, наполовину скрытый от взглядов почти облетевшими каштанами, и направился в подземный переход. Почему-то мне захотелось посмотреть, что там, между старых домов, выкрашенных желтой краской. Я спустился вниз, прошел мимо слепого музыканта с собакой, вслушиваясь в звуки скрипки. Он играл знакомую и немного грустную мелодию. Кажется, это была песня — песня про осень и разлуку, но её слова мне так и не удалось вспомнить. Я вышел на другой стороне проспекта и не спеша двинулся под каштаны, в узкий переулок с односторонним движением. Здесь было тихо и спокойно, и мысли мои снова встрепенулись, поднимаясь со дна сознания на поверхность.
Почему я ничего не помню? Не помню очевидных вещей, например, где был вчера, или…
Я начал ощупывать свой костюм — сунув руку во внутренний карман пиджака, выудил оттуда документ и раскрыл его. Человек на фотографии был очень на меня похож, его звали Константин Васильевич Безумцев. Очень интересно. Листая свой, хотя полной уверенности в этом у меня не было, паспорт, я продолжал двигаться вперед, дважды свернув вправо и один раз налево. Женский голос вывел меня из задумчивости. Он зацепил крючком пыльную ткань, которая покрывала мои воспоминания, и сорвал ее, обнажив целый сонм связанных между собой образов, запахов, ощущений и чувств. Я вскинул голову.
Вера сидела за столиком с чашкой горячего черного кофе в руке. С ванилью. Я был в этом абсолютно уверен. Она всматривалась в темный проем двери ресторанчика, явно ожидая кого-то, кто вот-вот должен был оттуда выйти.
— Костя!
Она снова позвала… меня? Я еще раз посмотрел в документ, желая убедиться. Ноги сами понесли меня вперед, и я предстал перед ней неожиданно и бесцеремонно, вызвав у нее удивление и растерянность.
— Костя?!
Я улыбнулся. Не потому, что так было нужно, а в ответ на ее чуть виноватую улыбку.
— Привет, Вера. Что ты здесь делаешь?
Это была какая-то рабочая фраза Константина Безумцева, она вырвалась сама и повисла в воздухе, немного неуместная. Вера рассматривала меня с каким-то странным выражением на лице. Казалось, она пытается угадать, зачем я здесь.
— Я просто зашла выпить чашечку кофе. А ты?
Я не знал, что ответить. Мои едва полученные воспоминания не давали рационального ответа — все они относились к чувствам, желаниям и эмоциям, и поэтому мой ответ был тоже иррациональным и импульсивным.
— Я искал тебя.
Вера посмотрела на меня серьезно и пристально. Как врач на больного.
— Ты не похож на остальных.
Громкий и веселый голос, ужасно мне знакомый, заставил ее вздрогнуть.
— Кто не похож? Снова говоришь сама с собой, любимая?
Она повернулась, и я увидел мужчину в элегантном пальто, поверх которого был повязан теплый вязаный шарф. В руках он держал поднос с булочками. У него были темные глаза и темно-русые волосы, он был высокий, даже долговязый, но держался прямо. И у него была приятная улыбка. Вера засмеялась.
— Ты же знаешь, я немного странная!
Он подошел и поцеловал ее — это вышло естественно, она нисколько не сопротивлялась и отвечала взаимностью. Я удивился, потому что вместо ревности ощутил желание тоже прикоснуться к ее губам, подобно незнакомцу в пальто. Я коротко поклонился ему, но от других приветствий воздержался — странное поведение Веры создало не типичную социальную ситуацию. Она заметила мой жест, и глаза ее расширились от удивления. Ее кавалер, как ни в чем не бывало, принялся выкладывать на стол блюдца с круассанами.
— Ты его что, видишь?!!
Я в недоумении поднял бровь и посмотрел сначала на него, потом на Веру.
— Конечно, Вера!
Она открыла рот, но так и не смогла закрыть. Человек в пальто уселся за столик и посмотрел прямо на меня. Я встретился с его взглядом и понял, что он смотрит куда-то дальше, мне за спину, словно меня здесь вовсе нет.
— Что? Что ты там рассматриваешь, малышка?
Она улыбнулась ему и, бросив на меня быстрый взгляд, ответила:
— Ничего. Так, просто показалось.
Я стоял, ничего не понимая. Ее глаза, полные недоумения, говорили мне, что я явился причиной какого-то феномена в этом странном, закрученном мире. Впрочем, это сейчас занимало меня в меньшей степени — я боролся со все усиливающимся желанием поцеловать эту чудесную девушку. Повинуясь импульсу, я сел за столик, заняв место прямо между ними. Мужчина никак не отреагировал. Она протянула руку и прикоснулась к моей ладони, словно проверяя, насколько я реален.
— Ты… Ты его видишь.
Я кивнул.
— Ты знаешь, кто он?
Я пригляделся к ее спутнику. Его внешность была не просто мне знакома, я совершенно точно знал его, вот только…
Девушка смотрела на меня с удивлением и интересом одновременно, наблюдая за реакцией. Но я никак не мог сделать самый последний шаг.
— Нет. Никак не могу вспомнить! Почему он меня не видит?
Мужчина все это время рассеянно вслушивался в ее вопросы, думая о чем-то своем. Вера стиснула мою руку.
— Костя, посмотри внимательно. Он — это ты.

***

Это напоминало стробоскоп в вертикальной трубе. И я летел вниз.
Как только я понял, кого мне так напоминает незнакомец, мы вместе с ним провалились сюда и теперь стремительно падали, приближаясь друг к другу с разных концов этого странного тоннеля, который тоже изгибался вправо и вверх. Я видел и чувствовал, как он падает на меня, а я на него, и мне это нравилось. В момент нашего столкновения возникла оглушительная вспышка звука и света, и я вновь оказался за столиком в переулке, но теперь сидел на месте человека в пальто.
Вера глядела на меня, широко распахнув голубые, полные удивления глаза. Я осторожно вздохнул — казалось, что мое тело более мне не принадлежит — и спросил:
— Что случилось?
Она перевела взгляд на пустой стул между нами и покачала головой.
— Ничего, милый. Это просто воспоминания не дают мне покоя.
— Воспоминания? О чем ты? А где…
Я, наконец, до конца осознал, что произошло. Тот человек в пальто — это был я. Как такое возможно? Это был я, но не совсем я, это была часть меня, и это все, что я сейчас мог самому себе объяснить. Какая-то недостающая составляющая, которая расхаживала в пальто и сером шарфе по улицам под руку с моей женщиной. И теперь она исчезла.
— …Где второй я, с которым ты была? Тот, который… тебя любил?
Задав этот вопрос, я получил ответ изнутри своего подсознания, почувствовав, что часть пустоты, которая терзала меня с самого момента пробуждения, исчезла, а на ее месте появилось это жгучее и яркое, как тяжелый наркотик, чувство. Тот второй, что был с ней — он теперь стал частью меня. Частью, которая любила Веру. Она поднесла руку ко рту.
— Ты — не ты. Ты — он!
Я молчал, мне нечего было сказать в ответ на это. Вера продолжала:
— Ты сидел здесь, потом вы словно… я не знаю, как объяснить — словно слились, и один из вас… нет, не один из вас, вы оба пропали, и потом остался только ты.
Поправив шарф, который вдруг начал мне мешать, я спросил:
— Что значит я — не я? Кто тогда я?
Вера взяла меня за руку, и я понял — она хочет убедиться, что я действительно существую.
— Я не знаю, кто ты теперь. Я знаю, что он любил меня. Единственный из вас. А тебя я раньше не встречала. Скажи, что ты чувствуешь?
Мне не было нужды думать над ответом.
— Я ощущаю пустоту. И еще я люблю тебя, Вера. Всегда любил.
— Правда?
— Да. Но я не знал этого, пока мы не соединились. Я и тот, который был с тобой.
Вера кивнула.
— Откуда ты взялся?
Я пожал плечами.
— Сегодня я проснулся в отеле в паре кварталов отсюда. Я ничего не мог вспомнить, пока не увидел вас.
— И что ты вспомнил?
— Что люблю тебя.
Она улыбнулась, и слезинка скатилась из уголка ее правого глаза. Я поднял руку, чтобы вытереть ее, и обнаружил, что теперь вместо пыльного пиджака на мне красивое серое пальто.

***

Мы ехали по проспекту — Вера вела машину, я глазел по сторонам. Теперь меня тошнило значительно меньше при виде изогнутого мира.
— Почему все вывернуто?
Она оторвалась от дороги и посмотрела на меня внимательно.
— Что вывернуто?
В голосе ее слышалась надежда.
— Весь мир загибается вправо и вверх, и в бесконечность. Со мной что-то не так?
Вера перестроилась в правый ряд и остановилась на обочине.
— Нет, милый. С тобой все нормально.
— Я ничего не помню с момента, как проснулся в номере. Мне снилась большая водяная капля, и я плаваю в ее центре…
Женщина усмехнулась.
— Любопытно. Значит, капля?
— Да. И кроме нее там ничего не было, даже воздуха. А потом начался шторм.
— Искажение поверхности без внешнего воздействия невозможно, — она говорила сама с собой, морщинки на лбу собрались вместе.
— Что это значит?
Вера очнулась.
— Я не знаю. Костя, ты ничего не помнишь, но это твоя работа.
— В смысле?
— Трехмерная петля Мебиуса.
Я посмотрел в окно — мы стояли на эстакаде, с которой открывался прекрасный вид на город. Мир изгибался вправо и вверх, выворачивая горизонт, закручивался в псевдо-петлю, геометрию которой отказывалось принимать человеческое сознание.
— Как? Как это возможно?
— Я бы спросила об этом у тебя, но ты ничего не помнишь. Любой из вас или не помнит, или не придает этому совершенно никакого значения, словно все, что произошло, совершенно неважно.
Она с досадой отвернулась.
Я с трудом удержался от очередного вопроса. Вера еще немного помолчала и, бросив: “Поехали домой”, вырулила обратно на дорогу.
Она заговорила вновь, когда мы свернули с большой дороги в спальный район, застроенный невысокими домами.
— Только я вижу петлю. И ты. Теперь и ты.
— Почему теперь? Я увидел ее сразу, как только вышел из номера.
— Это было пару часов назад. А что было раньше, ты не помнишь.
— Нет. Не помню.
— Ты видишь петлю, ты видел другого себя.
— Другой я. Кто он? Почему так вышло?
Я поднес пальцы к вискам — от всех этих вопросов начала болеть голова. Вера снова усмехнулась.
— Только один человек знает ответ.
— Кто он?
— Ты.
— Я ничего не помню.
— Никто из вас не может объяснить этого.
— Тот, с кем ты была в кафе?
— И он, и остальные.
— Остальные? — эхом повторил я. Головная боль усиливалась.
— Да, Костя. Остальные тоже ничего не знают. Кроме, может, одного, но к нему не попасть. В отличие от тебя, он мной вообще не интересуется.

***

У Веры было уютно. На полках стояли наши с ней фотографии, сделанные в разных местах города. Она заварила чай и включила легкую музыку. Я уселся за столик — он показался мне очень знакомым, как и все в ее доме. Мне было хорошо и спокойно рядом с ней, и только лишь щемящая пустота внутри не давала гармонии полностью завладеть моими мыслями. А Вера о чем-то думала, хмурясь и барабаня пальцами по столу.
Мы оба молчали. Я молчал, наслаждаясь отсутствием мигрени, которая, наконец, утихла, а она потому, что усиленно над чем-то размышляла. Внезапно Вера поднялась и подошла к окну. Во двор въезжал большой черный автомобиль с тонированными стеклами.
— Вот же черт. Вспомнил, надо же.
— Что случилось?
— Константин Васильевич снова решил поиграть со своей куклой! — Вид у Веры был ужасно злой.
— О чем ты? Я не хотел тебя обидеть.
Она махнула рукой и вздохнула печально.
— Да не ты. Ты здесь ни при чем.
Из машины вышли двое в черных костюмах и направились к дому. Вера пошла открывать, я последовал за ней.
— Что им нужно?
— Ничего нового. Давай, ты просто скажешь им, чтобы они убирались. Я сегодня не в настроении терпеть этого напыщенного болвана.
Я пожал плечами.
— Хорошо.
Вера открыла дверь как раз в тот момент, когда они позвонили. Эти двое выглядели серьезно, и я мог бы поклясться, что под пиджаками у них имелось оружие. Все еще сомневаясь, я придал себе максимально уверенный вид и рявкнул, выглянув из-за Вериного плеча:
— Убирайтесь!
Один из громил слегка согнулся в мою сторону и неожиданно сделал шаг назад. Второй последовал его примеру.
— О, Константин Васильевич! Вы уже здесь! Не смеем беспокоить!
Они развернулись и скрылись из виду. Вера дождалась, когда хлопнет дверь, и повернулась ко мне.
— Он все равно пришлет других своих болванов, но не сразу. Сначала накажет этих. А мы с тобой сможем побыть немного наедине.
— Почему они меня испугались?
— Уж поверь, у них есть причины тебя бояться.

Вера была мягкая и податливая. Я знал ее вкус и запах, я знал все, что она любит и все, что ей не нравится. А она знала все обо мне. Это было просто незабываемо, но, как и все хорошее, быстро закончилось. В дверь снова позвонили.
Она накинула халат и пошла открывать.
— Одевайся, поедем к нему вместе. Посмотрим, что из этого выйдет.
Как она и предсказала, это были два верзилы, похожие на предыдущих. Я молча напялил штаны и вышел. Они удивленно на меня уставились. Вера кивнула мне с уверенным видом.
— Поехали, милый.
Двое в штатском услужливо открывали перед ней двери, опасливо посматривая на меня. Мы сели в черный седан представительского класса и тронулись. Водитель обратился ко мне, не поворачивая головы:
— Вы просили сообщить, когда она сядет в машину.
Вера прыснула в кулак.
— Ну вот, ты и сообщил. Хороший мальчик, а теперь рули дальше.
Я решил помалкивать, поскольку все происходящее вызывало у меня только недоумение. Мы ехали не слишком долго, машина остановилась возле отдельно стоящего особняка, по виду напоминавшего посольство африканской державы с тоталитарным режимом. Вера вышла и поманила меня за собой.
Мы проследовали через двор с многочисленной охраной ко входу, где один из верзил вступил в переговоры с дверью.
— Шеф подъехал.
После небольшой паузы дверь ответила:
— Шеф у себя. Вы там обкурились?
— Мы привезли Веру.
— Ааа…
Загудел магнитный замок и створки распахнулись, открыв внутренности особняка. Строгая обстановка — мрамор, хром, стекло. Хозяин этого поместья не интересовался роскошью, но любил порядок.
Мы поднялись на второй этаж по огромной каменной лестнице, и охрана распахнула передо мной большие тяжелые двери, ведущие в столь же внушительный кабинет. У окна стоял человек в черном дорогом костюме. Охранники остановились у порога. Хозяин повернулся и, посмотрев прямо сквозь меня, сказал холодно:
— Зайди, Вера. А вы двое — убирайтесь.
Сопровождающие закрыли за нами двери. Человек в костюме как две капли воды был похож на незнакомца в пальто, он был мной настолько же, насколько был мною тот. Но я не был похож ни на одного из них, я это чувствовал. Константин Васильевич имел волевую складку между бровей, губы его были плотно сжаты, а глаза прищурены. Он цепким взглядом изучал мою спутницу.
— Ты снова шутила в своей дурацкой манере.
Она пожала плечами.
— Я не виновата, что твоя охрана — образец тупости.
— Уже не первый раз ты пытаешься доказать существование моих клонов.
— Уже не пытаюсь. Зачем ты притащил меня?
Он отвернулся к окну, демонстрируя легкое пренебрежение. Ноги сами понесли меня вперед, я подошел к своему надменному отражению почти вплотную и заглянул ему в глаза. Прищуренные, холодные. Только одно чувство можно было разглядеть в этих равнодушных глазах.
— Он любит только власть. — Вера обращалась сейчас ко мне, совершенно не стесняясь хозяина особняка. Он никак не отреагировал, только рот его слегка изогнулся в презрительной усмешке.
— Я ему нужна для того, чтобы в очередной раз убедиться, что Вера принадлежит только ему.
Я покачал головой. Мне сложно было понять его мотивы, и в то же время я чувствовал, что мне не хватает этого ощущения — острого, как бритва, и столь же опасного. Он снова усмехнулся и бросил, не поворачиваясь:
— Раздевайся.
Я посмотрел на Веру и увидел в ее глазах вызов. Она расстегнула платье на спине и скинула его на пол, не отрывая от меня глаз. Затылком почувствовав, как он поворачивается к ней, я ощутил прилив ярости и развернулся, встретившись с ним взглядом. И как только я понял, что он меня видит, мы оба провалились в трубу без верха и низа и начали падать навстречу друг другу во вспышках света, мелькающих со все возрастающей скоростью. Столкновение получилось яростным, от него тело мое сотряслось, я вылетел из этого странного места назад и снова увидел Веру. Она стояла напротив меня в черном белье, скинув платье, и в глазах ее по-прежнему был вызов. А на мне был дорогой черный костюм.

***

— Что ты чувствуешь? — вызов сменился испугом, теперь она смотрела с тревожным ожиданием.
Я ощущал, что часть сосущей пустоты пропала, теперь на ее месте появились желания, пробуждающие дремавшую до этого часть сознания.
— Я люблю тебя. Я никому тебя не отдам.
Вера выдохнула с облегчением и бросилась мне на шею.
— Это все еще ты.
Немного отстранив ее от себя, я заглянул в голубые глаза и спросил:
— Что между вами было?
Она подняла с пола свое платье, я помог застегнуть пуговицу на спине. Тело мое пылало от желания, но я подавил эти чувства, понимая, что они принадлежат тому, кого больше не было. Хотя, зачем я себя обманываю? Он никуда не делся, он здесь, внутри, он теперь часть меня, и мне это нравится! Поцеловав ее в шею, я уселся в глубокое кожаное кресло и прикрыл глаза. Голос ее был глубоким и чувственным, и мне нравилось вслушиваться в его обертона.
— Ничего. Ничего между нами не было. Послушай, Костя, ты ничего не помнишь, ты не похож на остальных. Я не знаю, почему так получилось, только предполагаю. После того, как ты кое-что сделал, все изменилось. Часть мира скрутилась в трехмерную петлю Мебиуса, а ты… ты словно расслоился на составляющие. Только ты, больше никто. Думаю, это произошло потому, что ты стоял в центре генератора гипермассы. Твои отражения живут — каждое своей жизнью, они все меня помнят, но каждого интересует только что-то одно. Ты… как будто стал двухмерным, понимаешь? Вся твоя суть разделилась на множество отдельных людей, но они, как рисунки на бумаге, двумерны и наделены каждый только одной эмоцией, и эта эмоция доминирует за неимением остальных. Она управляет ими, заставляет их поступать так, как они поступают. И еще они никогда друг друга не видят. Как будто живут в параллельных плоскостях и не могут пересечься.
Я не отвечал. Все, что она говорила, было правдой — я это чувствовал. Интересно, а какая эмоция определяла мои действия? Единственное, чего я желал до того, как встретил Веру — заполнить внутреннюю пустоту. Это желание и теперь тревожило меня, хотя и не так сильно, приглушенное другими чувствами.
— Ты так и не ответила. Что вас связывало с Шефом?
Она фыркнула.
— Я его не интересовала. Ему нужна была только возможность брать меня тогда, когда ему хочется. Он любил только власть. Но это, тем не менее, был ты, какая-то часть тебя прежнего, и мне ее не хватало. Так что…
— Я понимаю тебя. Мне тоже ее не хватало. А тот, первый?
— Он любил меня. Он единственный готов был проводить со мной все свое время. Я была с ним счастлива. Почти.
Я знал, что она права. Первый вернул мне любовь.
— Скажи, Вера, как давно все это случилось? Та история с генератором… гипермассы?
Моя подруга подошла к столу и налила себе бокал янтарной жидкости. Сделала маленький глоток и долго вслушивалась в раскрывающийся вкус напитка, прежде чем ответить.
— Я не знаю. Никто не знает. Время не движется в зоне терминатора — это все, что я могу сказать точно. Время тут закручено так же, как и пространство, события идут по широкому кругу, примерно в полтора календарных года. Сознание людей тоже искривлено, никто кроме нас с тобой не чувствует влияния трехмерной петли Мебиуса, все живут как ни в чем не бывало.
Обдумав новую информацию, я заметил:
— Почему именно мы?
— Мы оба были там. Ты стоял совсем близко к зоне начальной точки, я была рядом, за пультом.
— Что-то пошло не так?
— Напротив. Мы получили именно то, чего ожидали и на что надеялись. Не спрашивай меня, это была твоя идея, твоя гениальная разработка. Ты смог отсрочить последние минуты существования человечества, но и сам попал под влияние искривления пространства-времени. Боже, неужели ты совсем ничего не помнишь? У остальных память в порядке!
Я только пожал плечами. Искривление пространства-времени. Я знал, что это значит, и даже знал немного больше этого. Неужели закрученный в веревку мир — моих рук дело? В это трудно было поверить и, тем не менее, внутренний голос твердил, что Вера говорит правду. Это я вывернул мироздание наизнанку. И теперь мне нужно во всем разобраться и понять, для чего нам это понадобилось.

***

Голос в моей голове. Холодный и пустой, лишенный эмоций. Я слышу его издалека, он говорит что-то важное, что-то, что мне действительно нужно знать, но я не могу разобрать слов. Они ничем не отличаются друг от друга, голос бесцветно, равнодушно и монотонно продолжает звучать у меня в ушах, я изо всех сил вслушиваюсь, однако смысл по-прежнему ускользает.
— Костя, проснись!
Я открыл глаза. Вера стояла надо мной, осторожно сжимая мое плечо. Я заснул, сидя в кресле.
— Тебе приснился кошмар? — она смотрела на меня с беспокойством и тревогой.
— Нет. Не кошмар, но все равно, спасибо, что разбудила.
— Ты вдруг начал метаться и так часто дышать, что я испугалась.
— Все в порядке. Это все пустота, внутри меня.
Она отстранилась и села в кресло напротив.
— Ты проспал несколько часов. Не хотела тебя беспокоить.
Я повернулся к окну — небо было все еще светлым.
— Сейчас ведь октябрь? — спросил я.
— Да. Слишком светло, верно?
— Верно.
— Я беспокоюсь. — Вера подошла к окну и раздвинула прозрачные занавески.
— Система теряет стабильность.
Я вспомнил, почему заснул. Ее рассказ про генератор гипермассы вызвал у меня множество обрывочных воспоминаний, и, пытаясь склеить их вместе, я страшно устал, так что, когда Вера закончила говорить, я отключился прямо в этом кресле.
— Это уже происходило?
— Происходило, но в гораздо меньших масштабах.
— Я тебя не понимаю.
— Локальные гравитационные аномалии, математические парадоксы, временные петли. Некоторые распадаются сами через какое-то время, некоторые держатся до сих пор.
У меня снова начала болеть голова.
— Ты должна мне об этом рассказать. Обо всем, что происходит. С самого начала.
Вера встала и подошла к шкафчику со стеклянными дверцами. Внутри стояли книги и красивые матерчатые папки в твердом переплете. Она извлекла одну и вернулась ко мне.
— Это наша команда.
Я раскрыл альбом, и в глазах зарябило от почти знакомых лиц. Люди в белых лабораторных халатах улыбались в камеру на фоне помещения, заставленного сложным оборудованием. Вот один из них что-то чертит на электронной доске, а тут они уже вдвоем прилаживают какую-то стеклянную трубку к металлической коробке, оплетенной проводами. Я перевернул страницу и увидел себя. Вера взяла меня за руку.
— Шеф забрал у меня этот альбом. Не знаю, зачем он ему понадобился. Эта фотография сделана за два года до того, как все началось. Вы впервые создали сверхмассу на время, превышающее одну стотысячную долю секунды. Доктор Франковский справа. Ты его помнишь?
Я покачал головой. Да, он был мне знаком, но подробности расплывались. И имя его ничего мне не говорило. Вера продолжила:
— Вместе с ним вы сделали первый шаг к получению искусственной черной дыры и доказали в теории, что данный процесс может быть полностью управляем так же, как управляема цепная ядерная реакция.
Как только она это сказала, я понял, что Вера говорит правду. Доктор Франковский и я — мы действительно сумели понять, как протекают процессы в зоне сверхмассы и поняли, как ими можно манипулировать.
— Я вспомнил доктора и нашу работу. Но я не могу вспомнить деталей. Я… будто у меня в голове остались одни заголовки, названия папок, а сами они пустые. И когда я об этом думаю, мне хочется найти… кого-то. Я слышал его сейчас, в своем сне, он говорит со мной, но я не понимаю. Я не знаю, кто он такой, но я уверен, что мне нужно его найти.
Я перевернул страницу и увидел ее. Вера была в таком же белом халате, она держала в руках нечто, напоминающее счетчик Гейгера, и улыбалась. За ее спиной были другие люди в халатах, они занимались своими делами, согнувшись над лабораторными столами. Вера ткнула пальцем в прибор:
— Датчик искривления пространства. Позже мы сделали портативный.
Она открыла свою сумочку и извлекла на свет маленькую коробочку с небольшим жидкокристаллическим экраном. На нем мигали красные цифры — 0,003.
— Что он измеряет?
— Плотность потока нейтрино. Эти частицы ведут себя иначе в зоне терминатора, они вращаются по границе гравитационной ловушки черной дыры. Повышенная активность нейтрино говорит о том, что ее стабильность нарушается, в результате чего частицы срываются с орбиты и создают фон.
— Но ведь продолжительность жизни сверхмассы менее тысячной доли секунды. Какова чувствительность этого прибора?
Вера кивнула, соглашаясь.
— Все верно. Но мы смогли добиться за год больших результатов — время существования стабильной управляемой черной дыры на момент сделанного снимка превышало пятнадцать минут. Мы могли изучать ее поведение, подтверждая экспериментально твою математическую модель. Она, кстати, ни разу не дала сбой.
Я с удивлением покачал головой. Почему я этого не помню? Потрясающее открытие для всего мира полностью вылетело у меня из памяти, оставив только жалкие обрывки воспоминаний, ярких и бестолковых, как газетные заголовки. Вера вдруг погрустнела, прикрыла альбом и уставилась в окно. Мне захотелось обнять ее, и я сделал это. Она усмехнулась, зло и с досадой.
— Потом один политик из оппозиции решил сделать на этом карьеру и устроил целое шоу, в котором кричал о том, что наша работа представляет угрозу для всего мира. Поначалу его никто не слушал, но у него были хорошие спонсоры, информационная компания сделала свое дело, поднялся шум, наш проект пришлось свернуть. Правительство предложило тебе продолжить разработки под грифом секретно, однако, ты не согласился.
— Почему?
— Сказал, что это слишком опасно, что такое оружие никогда не должно появиться на свет.
— Что мешало им продолжать без меня? Математическая модель была подтверждена, работы преданы огласке.
Моя прекрасная Вера. Она смеялась так, что внутри у меня все рассветало. Я не смел прерывать ее, это было все равно, что сорвать с куста благоухающую розу с каплями росы на лепестках.
— Мой любимый! Никакая модель не могла им помочь. Никакие выкладки. Все, что ты придумал, несвоевременно настолько, насколько глупы все те, кто этого испугался. Никто ничего не смог продолжать без тебя. Ты — как машина для бурения туннеля, прогрызаешь базальт мироздания, а все остальные — будто шахтеры с лопатами. Они ничего не смогли сделать. У них просто мозгов не хватило.
— Что-то я не чувствую себя машиной для бурения науки.
Прижавшись ко мне всем телом, она ничего не ответила, только вздохнула. Я поцеловал ее в макушку. Вера подняла голову и посмотрела мне в глаза.
— Я знаю, где еще один ты. У меня есть одна теория, но ее нужно подтвердить.
— И как ты собралась ее подтверждать?
— Хочу, чтобы вы встретились.
Я уже знал, что она ответит. Встретились. Как с тем, первым. И как с Шефом. Она хочет убедиться, хочет поставить эксперимент. Это вполне понятно, ведь она ученый. Я понял, что это действительно так. Вера была физиком, она занималась прикладной частью науки об устройстве мира. И она верила только результатам эксперимента. Я спросил:
— А кто он, тот, к кому мы поедем?
— Кто? Я не уверена, но если одним словом — он музыкант.

***

Странный дом я заметил сразу же, как только он показался из-за поворота закрученной вправо и вверх улицы. Он стоял к нам боком, наклонившись, словно в поклоне. Я видел все детали его крыши — с антеннами, изгаженной голубятней и разбитыми пивными бутылками, которые дождь и ветер отполировали до бриллиантового блеска. Он стоял, одиноко выпячиваясь фасадом на тротуар из блестящего ряда одинаковых бизнес центров, неуместный, вызывая своим видом у офисного планктона воспоминания далекого детства, которые отвлекали от работы. Мы приближались, а дом медленно разгибал затекшую спину, пряча от нас свою лысину. Когда я вышел из машины напротив парадного входа, старый горожанин стоял прямой и гордый, и словно не замечал нас, маленьких и мимолетных.
Вера подошла к обветшалым старинным деревянным дверям и потянула за ручку — закрыто.
— Он здесь. Попробую уговорить его впустить нас.
Она подняла голову и крикнула куда-то вверх, в пыльные окна:
— Костя, это Вера! Открой дверь!
Мой слух отметил едва уловимое изменение, и я понял, что наверху все это время играла флейта — едва слышно сквозь толстые дубовые рамы, между которых была набита вата. Вера набрала в грудь воздуха, чтобы снова позвать хозяина, но я положил руку ей на плечо.
— Подожди. Не стоит давить на него.
Она удивленно на меня посмотрела.
— Давить? Ты серьезно?
— Не надо. Прошу тебя.
Я словно поймал настроение того, кто сейчас был внутри. Он играл ту самую грустную мелодию из песни о любви. Песню слепого музыканта из перехода, слова которой я так и не вспомнил.
Он сейчас стоит посреди пустой комнаты и отпускает ее — такую хрупкую и нежную, такую обидчивую и ранимую музыку. Ему нужно дать время. Чтобы она ушла, чтобы он убедился, что с ней все будет в порядке. И тогда он сможет спуститься по гулким ступеням пустого дома и отпереть старые двери, в которые всегда влетает лишь суета и шум, лишенный гармонии.
Щелкнул замок, я отошел на пару шагов назад. Вера покосилась на меня и осторожно подошла, заглянула в полуоткрытую створку.
— Костя, это я, Вера. Могу я войти?
Дверь распахнулась до конца, и я его увидел — худого, в растянутых трениках и перепачканной в краске футболке с засаленным воротом. Прекрасная Вера зашла в дом и ловко увлекла его за собой, взяв под локоть. Меня музыкант не заметил.

Я шел за ними, вслушиваясь в тихий разговор. Она была рада его видеть, а он как будто любовался картиной в музее — не сводил с Веры глаз, но и ни разу не попытался к ней прикоснуться, и в его взгляде я не видел страсти — только восхищение. Вера спрашивала:
— Ты совсем исхудал. Чем ты питаешься, милый?
Он отвечал равнодушно, с неохотой:
— У меня есть консервы и спагетти. Мне хватает.
— Что с твоей Вселенной? Ты закончил ее?
— Нет, Вера. В ней все чего-то не хватает, никак не пойму, чего. Может, глубины…
— Это прекрасная картина. Мне она нравится.
Музыкант уже потерял интерес к этой теме, плечи его поникли.
— Ты пришла послушать, как я играю?
— Наверное. Я хотела помочь тебе закончить Вселенную. У меня есть одна идея, но я ни в чем не уверена.
— Я придумал новую мелодию. Хочешь послушать? Она похожа на тебя немного и немного на осень.
— Грустная?
— Печальная. И недоделанная, как и все остальное.
Вера прошла вслед за ним в комнату — единственное жилое помещение в этом здании — и уверенно села на старый венский стул. Вдоль стен лежали горы хлама, скрученные листы ватмана, банки из-под краски, кисти, на глаза мне попалась гитара с оборванными струнами. Посреди помещения стоял большой мольберт с накрытым тканью холстом, рядом на табурете лежала флейта. Он взял ее в руки и повернулся к гостье, по-прежнему не замечая меня. Вера показала рукой на укрытую картину и спросила:
— Можно я посмотрю на Вселенную, пока ты играешь?
Он покачал головой. Я знал, чего он хочет — чтобы она глядела на него, чтобы он мог видеть в глазах Веры тени, которые будет отбрасывать его музыка на душу возлюбленной. Он тоже ее любил. Только по-другому, она не могла взять эту любовь в руки и почувствовать ее тепло, его любовь была призрачна, как и он сам. Музыкант приложил холодный металл к губам, и я почувствовал его вкус — мелодия полилась в неподвижный воздух, тревожа струны в груди. Это была песня, у нее были слова…
Слова…
Словно трава…
Растут из земли…
Откуда едва…
Слышно поет…
Мертвый поэт…
Передает…
Вере привет…
Ищет ее…
Сладкий секрет…
Но у любви…
Прошлого нет…
Мигом одним…
Сердце живет…
Вере привет…
Передает…

Она смотрела на меня, широко распахнув глаза. Рифмы лились из меня сами, я не мог ничего с этим поделать. Я подошел к холсту и одним движением сдернул серую ткань, обнажив вихрь, маслом кружащий на бумаге. Центр его был черен, как пустота, и алая кайма искрилась бесчисленными звездами. Все стремилось в черноту, в эпицентр, неудержимо рвалось соединиться, но что-то не давало свершиться неизбежному, что-то в этой картине не позволяло схлопнуться Вселенной в одну микроскопическую точку и возродиться вновь, как бесконечное количество раз до этого. Я повернул голову, и глаза наши встретились, и музыкант увидел меня, и все повторилось снова, снова миллиарды вспышек и падение в спиральной трубе, которая никогда не была спиральной, снова яростное столкновение и взрыв.
Флейта лежала на полу. Я поднял руки и увидел знакомые рукава пиджака со стальным отливом. Человек в растянутых трениках исчез, и только Вера, переводящая взгляд с пустого табурета на меня и назад, являлась подтверждением произошедшего.
— Ты остался! Скажи, что ты чувствуешь?
Она боялась услышать ответ. Я понял это только теперь — каждый раз, спрашивая меня об этом, она боялась, что потеряет того, который ее любил. Вера боялась, что останется другой — пустой, властолюбивый или чувственный, один из тех, кому было не до нее. И почему я понял это только сейчас? Мертвый поэт… Вот в чем дело.
— Я чувствую, что люблю тебя. Я чувствую тебя гораздо сильнее, чем раньше.
Сказав это, я поднял с пола флейту и прислонил ее к губам — мне хотелось завершить композицию. Тонкая паутинка звуков опутала Веру, глаза ее заблестели и она заплакала.

***

Мы ехали по ночному городу, возвращаясь назад в маленький домик Веры. Стемнело внезапно, даже не по – южному, а еще быстрее. Затянутое тучами небо вдруг помертвело и все вокруг погрузилось в темноту. Я не следил за временем, но был уверен, что закат наступил не по графику. Однако уличное освещение включилось сразу же, как будто муниципальные службы уже давно во всем разобрались и подобные артефакты нисколько не являлись для них неожиданными.
Мы остановились на перекрестке. Центр города возвышался над нами, сверкая в черном небе огнями панорамных окон. Я задержал взгляд на одном из них, высоко над землей. Темный силуэт мужчины четко прорисовывался, несмотря на расстояние. Я попросил Веру остановить машину. Она приняла вправо и поинтересовалась:
— Что ты там увидел?
— Не уверен. Ты говорила, что я распался на части. Сколько их всего?
— Я встречала пятерых. Возможно, где-то живут и другие.
— Там, наверху, еще один я.
— Хочешь подняться?
— Меня туда тянет, будто магнитом. Ты ведь пойдешь со мной?
Меня почему-то пугала перспектива встречи с очередной своей копией, но пустота внутри была сильнее страха, к тому же этот страх был как будто не моим, а принадлежал другому человеку. Я вышел из машины и направился ко входу в здание.
Я не знал, с чего начать, и просто подошел к стойке администратора, за которой сидели две молодые девушки. Я уставился на них, пытаясь придумать вопрос, который помог бы нам понять, где искать человека с верхних этажей. Секретарша, которая была ко мне ближе, широко улыбнулась и спросила:
— Чем я могу вам помочь, Константин Васильевич?
Это было неожиданно, и я растерялся. Вера взяла меня под локоть и сказала:
— Сделайте мне временный пропуск, пожалуйста!
Я улыбнулся, поскольку ничего другого мне в голову не пришло. Девушки выдали Вере пластиковую карту посетителя. Она спросила с совершенно обыденным видом:
— Не подскажете, какой этаж?
Сделав вид, что усиленно над чем-то размышляю, я никак не отреагировал на удивленный взгляд секретарши. Она повернулась к Вере и сказала, хитро прищурив глаза:
— Девятнадцатый. После лифтов направо. Компания “Трейд-инвест”.
Моя спутница ответила ей таким же взглядом и увлекла меня за собой. Я продолжал изображать погруженного в важные думы бизнесмена.
Холл девятнадцатого этажа был ошеломляюще футуристичен. Крыша здания скошенным наконечником копья упиралась в небо, соединяясь с фасадом, широкая шахта в центре холла опускалась до самого низа, вертикальной полосой открывая вид на город сквозь стеклянную стену. И все это было закручено — вправо и вверх.
Я отступил назад от перил, тошнота снова вернулась. Вера потянула меня за собой, в сторону больших скользящих стеклянных дверей, на которых красовались золотистые буквы — “Трейд-инвест Консалтинг”. И ниже мелкими: “Мы не храним. Мы преумножаем!”.
За ними оказался большой зал со множеством столов, разделенных ячейками не выше полутора метров. Еще одна девушка за еще одной стойкой улыбнулась нам профессиональной улыбкой. Я уже знал, куда идти — он так и стоял там, у окна — долговязая фигура, которую я видел утром в пыльном зеркале. Пиджак на нем был поновее, но при этом выглядел таким же мятым как тот, в котором я проснулся. Проследив за моим взглядом, Вера оттерла меня плечом и направилась в сторону очередной моей проекции в этом странном, вывернутом наизнанку мире.
Он повернулся ленивым движением, смерил ее холодным, оценивающим взглядом.
— Чего ты хочешь?
Вера никак не отреагировала на эту грубость, и ответила:
— Захотела тебя увидеть. Как бизнес?
— Процветает. Тебе нужны деньги?
Она презрительно фыркнула.
— Хочешь мне ссудить в долг?
— Приемлемый вариант. Сколько?
Ничего не ответив, она отвернулась и поглядела на меня. Кто же он такой? Такой грубый, равнодушный, напыщенный болван. Он просто не может быть частью меня. Вера снова повернулась к бизнесмену.
— Вижу, в этот раз ты заработал на падении нефти куда больше. Шикарный офис. Мог бы предупредить, где тебя искать.
— Я сменил название компании. Маркетинговое исследование показало, что предыдущее звучит недостаточно убедительно для действительно серьезных клиентов.
— Как тебе не скучно? Ты же заранее знаешь, что произойдет. Я не понимаю тебя.
Он с гордостью посмотрел на свой великолепный офис, на головы клерков, торчащих из-за перегородок ячеек, и пожал плечами.
— Ты не обязана понимать. Мир замкнулся во временной петле, и я просто не могу этого не использовать — каждый день мы зарабатываем миллионы долларов, и это только начало.
Вера повернулась ко мне.
— Он думает только об этом. Только о деньгах. Он знает, что произошло, и при этом думает о деньгах. Боже мой, я действительно не понимаю! Зачем мы пришли сюда? Мы не найдем здесь ответов, не найдем помощи!
В этот момент верхний свет несколько раз моргнул и погас совсем, осталось только боковое освещение на стенах. Клерки повысовывались из своих норок, как сурикаты, поворачивая в разные стороны причесанные головы на тонких шеях в аккуратных белых воротничках. Бизнесмен подошел к своему столу, который стоял рядом со стеклянной стеной. Из-за него было отлично видно весь офис. Я переместился поближе; хозяин конторы не видел меня так же, как и остальные мои копии. Он поднял телефонную трубку и сразу же принялся кого-то отчитывать. Большой лэптоп, стоящий на столе, неожиданно включил экран, и по нему побежали ряды цифр. Раздался треск, из клавиатуры повалил дым. Вера достала из сумочки свой датчик нейтрино и, бросив на него взгляд, схватила меня за руку.
— Уходим! Быстрее, Костя, нужно уходить! Система теряет стабильность!
Другой повернулся на окрик, бросив трубку.
— Я не могу, что ты говоришь! Не могу все бросить! Это же миллионы! Сейчас пропадут все данные, вся бухгалтерия, все деньги!
Я видел в его глазах панику, видел, как он пытается принять верное решение. Я не понимал, что происходит, но по его реакции догадался, что угроза достаточно велика. Достаточно велика, чтобы заставить сомневаться даже такого алчного человека, как он. Бизнесмен скользнул по мне взглядом, его зрачки были расширены, он боялся. Я тоже боялся, но по-прежнему это был не настоящий страх, будто я его у кого-то одолжил, попользоваться. Он крутнулся на месте, когда в ноутбуке что-то хлопнуло, и лэптоп вырубился.
— Вера! Уходи, прошу тебя! Я не могу все бросить, я остаюсь!
Воспоминание прорвалось через запруду, увлекая меня за собой, как поток воды: стены лаборатории вибрировали, высокие потолки выгнуло дугой, и было видно, как пульсируют стекла в широких окнах, как расходятся по ним волны. Трещали микросхемы в системных блоках, дымилась проводка аварийного питания. И только генератор гипермассы стоял посреди зала несокрушимой скалой, являясь при этом единственной причиной происходящего. Весь персонал покинул здание, осталась только Вера — она не хотела уходить без меня, и я не мог отговорить ее. Моя прекрасная Вера стояла за пультом управления — искривление зоны терминатора вокруг продолжающей увеличиваться гипермассы проходило строго по заранее рассчитанному алгоритму, но локальные искажения были неизбежны — и проявлялись они в непосредственной близости к начальной точке. Я понимал, что она пытается убрать погрешность, манипулируя частотами, наложенными на электромагнитное поле. И еще я понимал, что не могу бросить свой пост у генератора, чтобы вытащить упрямую Веру за шиворот из здания — слишком многое было поставлено на карту. Я должен был продолжать следить за показателями счетчика нейтрино в точке возникновения микроскопической черной дыры, которая могла вырваться из-под контроля с ничтожно малой вероятностью в одну тысячную процента. Точные данные выводились прямо на маленькое табло в корпусе генератора, а рядом с ним находилась большая красная кнопка прерывания на случай, если автоматика не сработает, чтобы дезинтегрировать нестабильное образование. Я не мог покинуть свой пост, а Вера могла. Волны пошли по стенам, вибрация передалась на пол — я ощутил ее в кончиках пальцев, поднял руки к глазам. Мир утратил глубину, в голове зазвенело…
Я очнулся — Вера тащила меня к лифтам. Воспоминание отпустило меня, я вырвался и оглянулся. Бизнесмен все еще стоял возле стола, бросая полные отчаяния взгляды на искрящиеся электроникой столы клерков. Он почувствовал, что я смотрю на него и повернулся.
Алчность. Алчность боролась со страхом в его глазах, стремление сохранить то, что было им создано, принадлежало ему, делало его материальным — а он чувствовал, что никакого Бизнесмена на самом деле нет, что вся его суть — записи в бухгалтерских книгах, цифры в столбцах, бумага с портретами вождей. И как только я это понял, мне захотелось забрать его себе, чтобы у него появился шанс стать живым, а моя внутренняя пустота еще немного заполнилась. Он видел меня, я видел его и знал, что он меня видит. Вертикальный тоннель в электрических вспышках принял нас обоих и бросил навстречу друг другу, закручивая вместе с собой — вправо и вверх.
Меня оттолкнуло к стеклянным дверям невидимой волной, она раздвинула стены и перекрытия, выгибая их, как резину. Пройдя сквозь стекло, искривление разошлось в стороны, не оставив после себя никаких следов — стены вернулись на место, пол распрямился. Даже бумажная кружка с кофе осталась стоять на ближайшем столе. Я прошел в раздвижные двери офиса, пятясь задом. Вера уже судорожно жала на кнопки лифта. Рядом стояла девушка в брючном костюме, она тоже ждала, когда придет кабина, пытаясь кому-то позвонить по телефону. Аппарат в ее руках внезапно начал громко щелкать и дымиться, незнакомка испуганно разжала пальцы, уронив устройство на пол. Я спросил Веру:
— Что происходит?
Она отвела взгляд от индикаторной панели лифта, на которой менялись цифры, отображая положение кабины.
— Деление на ноль.
— Что?!
— Деление на ноль. Электроника производит деление на ноль. Из-за этого происходит перегрузка вычислительных систем.
— Но на ноль делить нельзя!
— Мы находимся в зоне терминатора черной дыры. Здесь многое можно из того, что не разрешено в нормальном пространстве.
Я покачал головой — меня мучали сомнения.
— Зона терминатора в стабильном состоянии подчиняется стандартной Евклидовой математической модели. Такое возможно только в моменты изменений, а наша система должна быть полностью сбалансирована!
И снова меня обдало волной страха. Вера посмотрела мне за спину, и я тоже оглянулся. Дверь на пожарную лестницу была открыта, и в ее проеме стоял я. На мне была куртка со светоотражающими полосами, вязаная шапочка, за спиной спортивный рюкзак. Туристические ботинки и штаны со множеством карманов дополняли такой неуместный в центре города походный гардероб. Этот странный «я» прошел вперед несколько шагов и крикнул, сорвавшись в конце на фальцет:
— Вера! Тебе нужно уходить, немедленно! Иди за мной, лифтами сейчас пользоваться опасно!
В подтверждение его слов индикаторное табло пару раз мигнуло и погасло. Незнакомая девушка испуганно охнула. Я ухватил удивленную Веру за руку и потащил на лестницу, оттолкнув рукой самого себя. Он даже не заметил этого, двинувшись вниз следом за нами. Прыгая за мной через три ступеньки, Вера крикнула:
— Бизнесмен остался в офисе! Он же может там погибнуть! Я уже видела похожую аномалию, но слабее! Она может быть опасна!
Я ответил, не оборачиваясь:
— Не остался! Он со мной, Вера, он меня увидел перед тем, как прошла волна. Он внутри меня!
— Внутри?
— Да, я его чувствую!
— И что? Что ты чувствуешь? Жадность? Он такой скупердяй, все его разговоры были только о деньгах!
— Нет, Вера! Это не жадность! Это нежелание расставаться с плодами своего труда. Он мне не мешает, даже помогает сконцентрироваться на деле!
— А по мне, этот Костя обычный денежный мешок!
Я продолжал скакать через три ступеньки. Мы пролетели уже восемь этажей и продолжали спускаться, не сбавляя темпа.
— Чувство собственности само по себе превращается в бесцельное стремление к наживе, но у меня есть и кое-что другое, более сильное! Тебе не стоит беспокоиться!
Сзади топал походными сапогами второй я. Он никак не реагировал на наш разговор, возможно просто не обращал внимания на ее высказывания, а меня, видимо, не слышал совсем. Проделав остаток спуска в молчании, мы вылетели на улицу. Сразу стало видно, где заканчивается аномальная зона — уличные фонари мигали, машины на проезжей части жужжали стартерами в попытках завести заглохшие двигатели. Автомобильчик Веры стоял чуть дальше. Мы прыгнули в него и помчались подальше от бизнес центра.
Как только машина свернула, и дома заслонили сверкающую башню, я повернул голову и внимательно посмотрел на свою копию, которая нервно ерзала на заднем сиденье. Вера спросила его, не поворачивая головы:
— Ты что, за мной следил? Снова?
Он втянул голову в плечи.
— Я предупреждал тебя, чтобы ты не болталась по городу. Все может развалиться в любую минуту. Я по-прежнему обустраиваю бункер, в нем уже полный комплект запасов на семь лет вперед. Это самое безопасное место, я даже установил по периметру отражатели, они снизят вероятность возникновения искажения на двадцать восемь процентов!
— Костя, ты же знаешь, что я не поеду в твой бункер!
Он опустил глаза, посмотрел на свои руки, начал нервно перебирать пальцами. Я вновь ощутил волну чужого беспокойства и понял, от кого она исходит. Этот человек боялся всего на свете. Им двигал страх, он жил в клетке из страха и хотел затащить в нее Веру, чтобы вместе с ней запереться внутри и выбросить ключ. Я буквально с ужасом посмотрел ему в глаза, когда понял, что и он видит меня. Я хотел и не хотел его одновременно, но пустота внутри была сильнее моих желаний, и мы провалились в трубу-стробоскоп, полетели, вращаясь вправо и вверх, навстречу друг другу. Вспышка, удар. Я снова в автомобиле, по-прежнему на переднем сиденье. Вера ведет машину, она ничего не заметила. Я вздохнул с облегчением — страх наконец-то прошел, теперь он превратился в осторожность, в нормальную человеческую реакцию на нестандартную ситуацию. Оглянувшись на события уходящего дня, я понял, что до этого момента вел себя крайне неосмотрительно.

***

Мы добрались до дома довольно быстро.
Вера заварила черный чай, я сидел у нее на кухне и смотрел в черное окно. На улице поднялся ветер, он завывал в ветвях деревьев, срывая последние листья. Звезд видно не было. Моя пустота, наконец, пришла в стабильное состояние после того, как в нее попали жадность бизнесмена и страх выживальщика из бункера, вырытого неизвестно где — скорее всего, на окраине, где-нибудь в частном секторе среди старых домов и покосившихся заборов. Почему-то я был в этом уверен. Оттуда он следил за Верой, боясь подойти к ней. Она знала их обоих и обходила стороной — одного за то, что его паранойя попахивала шизофренией, а другого потому, что его интересовали только счета, котировки и транзакции. Ко мне снова вернулось душевное равновесие, мысли потекли ровно. Ожило воспоминание, вызванное событиями на девятнадцатом этаже бизнес центра. Мы сделали что-то очень опасное. Что-то, что не было согласовано ни с одним ведомством. Мы снова запустили закрытый проект генератора гипермассы и вышли на новый уровень мощности, опасный и не до конца предсказуемый — для чего? Что заставило меня пойти на такой шаг?
Я задал этот вопрос Вере. Перед тем, как ответить, она вышла из кухни и вернулась, держа в руках необычный смартфон — он был полностью прозрачным, внутри были отчетливо видны интегральные схемы. Она сжала устройство с боков, и аппарат ожил, засветился всеми цветами радуги. Раздался мелодичный звон, он заполнил собой всю комнату. Вера села рядом. Я удивленно разглядывал изящное устройство.
— Никогда не видел такой модели.
Она отрицательно покачала головой.
— Видел, Костя. Такие начнут делать через полтора года.
— Что это значит?
— Этот телефон из будущего, так же, как и мы с тобой.
Я взял смартфон в руки. Он был очень легкий, практически невесомый.
— Из будущего?
— Да. Я им не пользуюсь, формат связи, в котором он работает, еще не появился.
Я промолчал. Вера хотела что-то мне рассказать, и лишние вопросы только мешали узнать главное. Она дотронулась до экрана, по поверхности заскользили значки приложений. Монитор не имел границ, он переходил с одной стороны аппарата на другую. Вера перевернула смартфон, нажала на знакомую кнопочку видеоплеера и на экране появилась запись камеры, сделанная из окна высокого здания.
Внизу все горело. Была ночь, толпа мародеров крушила витрины, люди дрались и грабили, слышались отчаянные крики. Я услышал, как Вера зовет меня по имени. Картинка дернулась и погасла.
Вера отложила телефон в сторону. Я по-прежнему молчал, понимая, что сейчас она подбирает верные слова, чтобы сказать что-то важное. Наконец, она заговорила.
— Это ночь судного дня. Последние минуты гибнущего человечества, и вот как провожают их обыватели этого города. За двенадцать часов до этого Китай провел испытания нового ядерного оружия, но их расчеты оказались некорректными, во время детонации бомбы произошел слишком большой выброс энергии, и его оказалось достаточно, чтобы запустить еще более глубокий процесс — термоядерный синтез. Атмосферный гелий под действием энергии взрыва начал образовывать более тяжелые нестабильные изотопы, в результате чего произошел направленный вертикальный взрыв, которого хватило, чтобы сместить Землю с орбиты. Мы начали удаляться от нашей звезды со скоростью в несколько тысяч километров в минуту. По расчетам нашей лаборатории, каждые четыре часа средняя температура на поверхности стала уменьшаться на один градус Цельсия. У человечества оставалось от сорока восьми до шестидесяти четырех часов на то, чтобы помолиться, отдать долги и отойти в вечность с миром. И по прошествии двенадцати часов после катастрофы мы с тобой решили, что можем попытаться дать миру еще один призрачный шанс. Именно тогда я и сняла это видео.
Я снова включил ролик. Черная ночь, черное небо, черное, бесперспективное будущее и зарево пожаров по всему городу.
— Мы снова запустили генератор гипермассы?
— Да. Мы собрали команду уже к утру. Люди всегда шли за тобой, не задавая вопросов. Правительству было уже не до нас, они спасали свои шкуры, зарывались под землю в секретные убежища. Комплекс никто не охранял. Электропитание там независимое, так что мы быстро вернули лабораторию в рабочее состояние. Ты переписал алгоритм для того, чтобы создать самую настоящую черную дыру, которая поглотит Землю и все пространство в радиусе нескольких парсеков.
— Петля Мебиуса.
— Да. Во время образования гипермассы мы исказили зону терминатора, выгнув пространство в трехмерную плоскость с одной стороной. Земля находится одновременно внутри и снаружи этой геометрической фигуры. При этом ты смог добиться не только эффекта искривления и зацикливания пространства, но и времени. Более того, тебе удалось завернуть в петлю приличный его отрезок, и теперь весь мир живет в бесконечно повторяющемся цикле длиной в полтора года. Сейчас по моим расчетам как раз самое начало нового витка.
— А что в конце?
— В конце лучше уезжать куда-нибудь за город, в тихий лесной отель, пока мир сходит с ума.
— Как происходит переход на новый виток?
— Незаметно. Это петля Мебиуса, у нее нет второй стороны, нет начала и конца. Беспорядки идут на спад, мир возвращается на круги своя. Часть технологий исчезает, знания утрачиваются, изменения пропадают. В зоне терминатора время останавливается, ты же знаешь. Ты завернул в нее Землю, и теперь мы все живем в миллионной доле секунды от того, как гигантская черная дыра поглотит и тебя, и меня, и всю Солнечную систему. Но этот момент никогда для нас не наступит потому, что на границе зоны сверхмассы понятия времени не существует.
— Но для чего? Для чего все это? Это же патовая ситуация, это не победа, не поражение, это даже не жизнь!
— Это не жизнь? Посмотри вокруг. Сейчас октябрь, и солнце утром снова встанет. И люди побегут на работу. Да, они не чувствуют изменения и не понимают, что происходит, но у них остается шанс.
Я покачал головой.
— Я не вижу шанса. Где он, покажи?
— Посмотри в зеркало, Костя.
— В зеркало. В зеркале я не найду ответов, одни лишь вопросы.
— Когда все произошло, ты исчез. А потом я стала встречать тебя в разных местах по всему городу. Ты расслоился на множество однобоких копий, которые не видели друг друга, но все помнили и пользовались этим, каждая по-своему. Но никто из них не замечал искривления пространства — пока не появился ты. Где ты был до этого? Почему пришел только сейчас?
— Я не знаю. У меня нет ответов.
— Зато у меня есть. Ты — человек, который спас всех нас с помощью своего гениального ума. Ты согнул этот мир в кольцо, поставил его на паузу только ради одного — чтобы дать себе время подумать.
— Подумать? Над чем?
— Над тем, как все исправить. И я верю, что тебе это по силам. Только тебе и по силам, Костя. Если бы не этот феномен с расслоением, все бы получилось. Но твои копии не интересуются будущим человечества, не хотят даже думать об этом — они гоняются за сиюминутным — кто-то за любовью, кто-то за вдохновением или за деньгами, властью, знаниями. Может быть, теперь мы сможем все вернуть? Я не знаю, какая часть моего Кости в тебе, но ты видишь петлю и других, ты соединяешь свои части вместе, ты стремишься к целостности. Я думаю, ты и есть настоящий Костя. Тот, который был до расслоения.
— До дифракции.
— Что? — она посмотрела удивленно, откинула волосы знакомым движением головы.
— Дифракция. Вблизи генератора гипермассы дуальные свойства тел проявляются сильнее, думаю, я подвергся дифракционному разложению своей волны. Это интересный феномен, требующий отдельного изучения.
Вера долго не отвечала, внимательно меня рассматривая.
— Это слова мужчины, которого я знала. Такого, каким ты был до искривления мира. Думаю, теперь у нас появилась надежда.

***

Библиотекаря можно было найти на старом заводе. Когда-то это были цеха сборки, но их уже давно переделали под офисы для сдачи в субаренду. Тут ютились маленькие туристические конторы, интернет магазины и прочий незаметный бизнес. На самом верхнем этаже никого не было, туда не ходил лифт, и арендаторы использовали его в качестве склада. А еще там жил я.
У этого меня был слегка безумный взгляд, он постоянно что-то записывал в блокнот, переспрашивал Веру, уточняя и перефразируя. Его логово представляло собой большое помещение со стеллажами, заставленными каталогами. Каждый корешок был пронумерован, все содержалось в идеальном порядке, было систематизировано по времени и алфавиту.
Вчера Вера в разговоре упомянула мою проекцию, которая охотилась за знаниями, и я подумал, что ее непременно нужно увидеть — не только ради достижения моей целостности, но и для получения сведений о том, где искать остальных. Библиотекарь всегда находился на одном месте, он любил стабильность во всем. Его интересовала лишь информация, он копил ее без какой-либо цели, хранил в бумажных папках, на жестких дисках больших серверов, тихо жужжащих в хранилище. Он интересовался Верой, пока мог извлекать из нее новое, и с нетерпением перебивал ее, если речь заходила о чем-то, что ему уже было известно. Мы играли с ним в игру “Ты мне — я тебе”. Он отвечал на один вопрос, потом задавал три своих. Она знала его правила и не спорила. Меня он не видел, как и все остальные. Пока Вера говорила с Библиотекарем, я бесцеремонно влез в его виртуальное хранилище данных и потрошил его, пытаясь найти намеки на присутствие других копий себя. Роясь в данных, я прислушивался к разговору. Вера спросила:
— Ты знаешь, что может являться причиной аномальной активности, подобной вчерашней?
Он отвечал с неохотой, ему гораздо интереснее было слушать.
— То же, что и всегда. Изменения могут исходить только от генератора гипермассы. Расскажи, что ты видела вчера в бизнес центре?
Она пересказала ему события вечера, и он совершенно не удивился, что ее спутниками были две его копии. Возможно, он избирательно игнорировал информацию, касающуюся дифракционного расслоения. Он задал по ходу ее рассказа еще два уточняющих вопроса, и наступила очередь Веры. Она спросила:
— Ты говоришь — от генератора гипермассы. Но как он может создавать изменения, если мы активировали систему в конце временного цикла, а виток только что начался?
— Мы сейчас говорим о двух различных результатах работы одного устройства. Генератор, влияющий на искривление, создал устойчивую модель и отключился. Мы все находимся внутри нее, она существует непрерывно во времени и пространстве. Генератор, который вносит изменения в модель системы, никогда ее не создавал. Он работает с уже созданной черной дырой. И это тот же самый генератор гипермассы в лаборатории холдинга “Прорыв”.
— Получается, что кто-то на нем работает?
— Моя очередь. Чем ты занималась последний месяц? Рассказывай в хронологическом порядке.
Я перестал вслушиваться и сосредоточился на базе данных, сузив поиски в направлении деятельности холдинга “Прорыв”. Организация занималась передовыми разработками в различных отраслях науки, но основная их деятельность была сконцентрирована на поиске новых способов получения энергии. Судя по доступной информации, я занимал одну из ключевых должностей в отделе разработок. Как и рассказывала Вера, проект “Сверхмасса” свернули по инициативе руководства в связи с острой реакцией общественности на характер проводимых экспериментов. Я поискал информацию о политике, который способствовал этому и узнал, что его карьера в течение буквально двух последних месяцев была разрушена до основания. В сообщениях прессы, которые касались этого вопроса, довольно часто мелькал знакомый мне особняк с охраняемым периметром — резиденция Шефа. Я стал искать дальше.
Здесь возникала путаница — одни заметки говорили о том, что комплекс возобновил свою работу, другие утверждали обратное. Вера как раз закончила отбиваться от вопросов хозяина, и я крикнул ей:
— Спроси его, кто сейчас работает на генераторе гипермассы?
Она посмотрела на меня с непониманием, но повторила вопрос Библиотекарю. Он нахмурился.
— Официально лаборатория закрыта, но туда регулярно производятся поставки. К тому же сверка счетов за электроэнергию показывает, что там явно что-то происходит. У меня нет информации о сотрудниках, которых привлекали в ближайшее время к работе в отделе гипермассы.
— Значит, ты не знаешь, кто на нем сейчас работает?
— Нет. Этого я не знаю. Я также не могу утверждать, что на нем вообще кто-то работает.
Мы переглянулись. Я подошел и сел с ними рядом.
— Он не ответил на последний вопрос. Пусть отвечает тогда на следующий.
— Что ты еще хочешь узнать? — поинтересовалась Вера.
— Спроси его о любых нестыковках в базе данных. Думаю, так мы поймем, где искать остальных.
— Что ты имеешь в виду?
— Библиотекарь игнорирует любую информацию о других наших копиях. Для него это выглядит как необъяснимая активность. Уверен, что в лаборатории сидит один из нас, однако его мозг упорно игнорирует прямые свидетельства этого факта, так же, как сейчас он не обращает внимания на твои реплики, обращенные ко мне.
Аналитик действительно сидел, тревожно прислушиваясь, но никак не реагировал на наш разговор. Вера спросила его о наличии несопоставимых данных и получила четкий развернутый ответ. Мы узнали, что в интернете появились отзывы о набирающей популярность группе волонтеров, но их руководителя обнаружить не удалось. Также он обнаружил новый благотворительный фонд, учредитель которого скрывался в информационном тумане. Последним артефактом Библиотекарь указал новое религиозное течение “Храм Сферы” — ее духовного лидера также не удалось обнаружить.
Вера ответила на очередной вопрос.
Аналитика интересовало, что Вере удалось узнать о природе аномалий. Этому он уделял особенное внимание. В базе данных мне попался обособленный архив с информацией обо всех случаях искажения зоны терминатора. Пока Вера отвечала, я размышлял. В его вопросах явно была закономерность, но я все никак не мог ее уловить — он интересовался событиями, происходящим вокруг моей женщины, собирал данные об изменениях, четко знал все нестыковки, порожденные его копиями. Он что-то искал. Я разглядывал библиотекаря, наблюдая, как внимательно он слушает Веру. Со всеми остальными у нее были мимолетные отношения, но не с ним — аналитик был совершенно холоден. Он витал в мире бесконечных данных. Но он что-то искал, искал, слепо тыкаясь в публикации, взламывая правительственные сервера, собирая по крупицам информацию… О чем? Что он хотел найти?
Вера замолчала, закончив рассказ. Я взял ее за руку.
— Пусть он расскажет, что ему известно о постояльце из восемьсот восемьдесят восьмого номера гостиницы “Гамбит” на Центральном проспекте.
— Что? Ты уверен?
— Спроси его.
Она повернулась к аналитику и задала ему мой вопрос. Он растерянно посмотрел на нее, глаза его забегали, он принялся вглядываться в пространство, будто почуял мой запах.
— В этом номере никто не живет.
Вера надавила:
— Что тебе известно?
— Там никто не живет. Мне известно, что его никому не сдают, даже тогда, когда в городе дефицит номеров. Там никто не живет.
— Это несовпадение данных. Почему ты не упомянул о нем, когда отвечал на предыдущий вопрос?
Глаза библиотекаря продолжали прощупывать воздух, его голова медленно поворачивалась в мою сторону.
— Это не несостыковка. Там никто не живет.
— Ты всегда что-то ищешь. Ты — единственный из всех, кто так сильно хочет найти что-то, что даже ни разу не дотронулся до меня. А ведь когда-то ты любил Веру! Отвечай! Ты любил меня?
— Это не я! Не я любил тебя! Это за гранью моего понимания! Я не вижу полной картины, но я вижу пробелы, я четко вижу границы слепых зон! Я помню, что раньше был другим, но теперь все изменилось, теперь данных не хватает!
— Тогда скажи мне, что тебе известно о номере восемьсот восемьдесят восемь! Ты знаешь, что там был постоялец, номера с постояльцами не сдают другим постояльцам, поэтому в него никого не заселяли! Отвечай!
Взгляд Библиотекаря обшаривал воздух за моей спиной. Я видел, как его зрачки все больше расширяются, он пытался сфокусировать взгляд на чем-то невидимом, ускользающим от его восприятия. На мне. Он всегда искал меня, аналитик знал, что дыры в информационном пространстве указывают на тот самый номер, но эффект дифракции не позволял ему сопоставить данные вместе, сложить одно с другим. Я был ему нужен, а он был нужен мне. Его потрясающая способность интерпретировать информацию превратится в инструмент, не знающий себе равных, если убрать пробелы, вызванные нашей разрозненностью. Я посмотрел прямо ему в глаза. Вот он я. Прямо перед тобой, постоялец номера восемьсот восемьдесят восемь. Я здесь, присмотрись! Я набрал воздуха в легкие и крикнул, что было сил:
— Я здесь, Костя! Я здесь!!!
Взгляд его сфокусировался, мы посмотрели друг на друга и провалились в закрученный вправо и вверх тоннель. Полет был стремителен настолько, что я не успел испугаться, но при этом слияние сопровождалось лишь легкой вибрацией. Вспыхнул свет и я вернулся в хранилище — теперь Вера сидела слева от меня. Она прикрыла рот рукой и сказала:
— Поменялись. В этот раз поменялись.
Я опустил глаза — на мне был вязаный свитер Библиотекаря. Следовательно, смена оболочки происходит с вероятностью пятьдесят процентов. Любопытно. Вспомнив, как она глядела на меня в тот раз, когда я стал Шефом, я поспешил ее успокоить:
— Это все еще твой Костя, Вера. Библиотекарь, наконец, нашел то, что искал. А я нашел его.

***

Уже по дороге домой я знал, где искать шестого. Информация о нем лежала на поверхности — но не для аналитика. Константин Безумцев, меценат, благотворитель и лидер духовного движения “Храм Сферы” не пытался прятаться — напротив, он был личностью публичной, просто не делал попыток намеренно раскрутить свое имя в средствах массовой информации. Он занимался волонтерством, помогал людям в сложной ситуации и по субботам вел службу в своем храме, который располагался в здании заброшенной больницы. Его последователи привели дом в порядок — вставили в окна стекла, починили отопление, оштукатурили заново облезлые стены комнат. Восстановили проводку.
Я нашел на карте этот дом — оказалось, что он как раз по дороге в лабораторный комплекс холдинга «Прорыв», на окраине города. Кроме того, сегодня как раз была суббота. Решение было принято, и мы поехали поглядеть на службу.
Внешне больница не внушала уверенности — старая краска облетела, ржавые потеки, сорванные водосточные трубы. Территория была неухоженная, хотя и чистая. Только входные двери блестели свежей белой краской, а на ступеньках лежал красный коврик. Людей было не видно, мы приехали в середине службы. Я прошел внутрь, уверенным шагом миновал пустой холл, свернул направо, следуя направлению звуков.
Такой знакомый голос. Уверенный, но при этом мягкий и вкрадчивый. Я помнил его, давным-давно этот голос читал лекции на кафедре физико-математического факультета. В него внимательно вслушивались студенты, он завораживал, перед глазами у них вставали яркие картины, словно лектор не говорил о законах материи, а показывал научно-фантастический фильм, увлекающий за собой невероятным сюжетом и могуществом инженерной мысли человека.
Пройдя по больничному коридору, я попал в довольно большой для старинного лечебного учреждения зал и увидел, наконец, обладателя голоса.
На мне не было, вопреки стереотипу, рясы или просторной белой одежды. Гуманист носил обычные джинсы, кроссовки, на нем была белая рубашка и коричневый замшевый пиджак с заплатками на локтях. Но все это не имело значения, ведь никто не смотрел на одежду — все глядели ему в глаза.
Он рассказывал о гармонии во Вселенной, о том, что жизнь является ее неотъемлемой частью, что мы не артефакт, но одна из граней этого мира. В его словах было много мудрости, они несли покой, в них чувствовалась фундаментальность. Гуманист призывал своих слушателей смотреть в корень, он учил их откидывать все лишнее, то, что навязывает чужая хитрость. Он говорил, что важно начать думать самостоятельно, чтобы увидеть единственную в мире истину. В его проповеди не было призывов к добродетели, он не пугал наказанием и неизведанными муками за порогом жизни. Он просто верил, что добро побеждает, причем верил так сильно, что заражал своей верой всех окружающих. От него тянуло надеждой, она манила меня даже сильнее внутренней пустоты, которая тоже вдруг напомнила о себе, став глубже и холоднее. Ноги понесли меня вперед, и я сам не заметил, как оказался наверху, рядом с ним. Гуманист замолчал. Слепо, с закрытыми глазами он провел рукой по воздуху и дотронулся до моего лица.
— Я знаю тебя. Ты так долго спал. Так долго! Но я не сомневался, ни минуты не сомневался. Человек не может быть надолго разлучен со своим духом. Я готов!
Он распахнул глаза, и взгляды наши встретились, спаялись намертво. Мы оказались в закрученной вправо и вверх трубе вместе, его ладонь по-прежнему лежала на моей щеке, поэтому никакого падения не было, и слияние прошло плавно, без удара. Только ослепительная вспышка света в конце заставила меня поднести руку к глазам и увидеть, что теперь на мне замшевый пиджак и белая, свежевыстиранная рубашка.
Люди в зале смотрели на меня, но я не видел их лиц, я глядел в ее большие, широко распахнутые глаза там, у входа. Вера стояла в проходе, и мне казалось, что от нее исходит легкое сияние. Возможно, именно так выглядит счастье, когда в него верят?

***
Когда я покидал Храм Сферы, люди провожали меня долгими взглядами. Я знал, что их суждения и память подчинены созданным мной изменениям, что в конце цикла образ мыслей их вернётся назад, но эти полтора года они будут жить совсем по-другому. Мы сели в машину и в молчании продолжили свой путь на окраину, в научный городок, окружённый сосновым лесом. Только, когда многоэтажные дома сменились аккуратными коттеджами, а встречные машины стали попадаться все реже, Вера сказала:
— Я не знала о нем. Ничего не знала. Как думаешь, почему он не стал искать меня? И я тоже ни разу не слышала о Гуманисте…
— Думаю, он не хотел причинять тебе боль. Он чувствовал свою незавершённость. Ни один из них не мог дать тебе то, что ты так хотела вернуть назад. Возможно, он намеренно избегал вашей встречи.
Вера вздохнула.
— Что будет, когда ты встретишь седьмого?
— Не знаю. Но у меня такое чувство, что он важнее остальных.
— Почему?
— Может быть, потому, что он последний?
— Откуда ты знаешь?
Я не ответил. У моей пустоты не было шкалы с делениями, я не знал, сколько ее частей уже заполнено. Но следующий будет седьмым. Дифракция разбивает видимый спектр на семь частей, между этими явлениями нет никакой взаимосвязи, все это результат субъективного восприятия мира человеческими рецепторами, и все же я был уверен, что скоро все закончится.
Или начнется. Неизвестность пугала и завораживала, но теперь у меня была надежда Гуманиста — я почти достиг баланса своей внутренней вселенной. Нужно просто сделать ещё один шаг.

Мы приближались к конечной точке маршрута. Городок возник перед нами внезапно, выплыв из-за рядов хвойных деревьев аккуратными фасадами. Мы остановились у знакомого пропускного пункта. Вера открыла окно и улыбнулась офицеру службы безопасности. Он подошёл, хмуря брови.
— Вас пропускать запрещено.
Вера изобразила удивление.
— Как? Именно меня? Почему?
— Распоряжение Константина Безумцева.
Я подался вперёд, выглянув из-за ее плеча.
— Все в порядке, не беспокойтесь.
Офицер нахмурился ещё сильнее.
— Напомните, в каком часу сегодня вы выезжали за территорию?
Я внезапно почувствовал гнев и ответил голосом Шефа:
— Ни в каком часу сегодня я не выезжал. Меня нет в комплексе уже более суток. Чем вы тут вообще занимаетесь?
Охранник ошарашенно уставился на меня, промямлив невнятно:
— Но… вы же звонили на пост из лаборатории всего два часа назад…
Мой ответ поразил даже Веру.
— Быстро в машину и за мной. У нас посторонний внутри периметра. Или вы думаете, что я раздвоился?
Мы подъехали к главному зданию в сопровождении мигающих и гудящих сиренами машин. Перепуганные охранники ворвались в комплекс, прокладывая нам путь прямиком в главный экспериментальный зал, где располагался генератор гипермассы. Завалившись туда всей толпой, они принялись прочесывать помещение.
Он стоял прямо там, за пультом. Сначала просто удивлённо смотрел на вторжение, потом принялся отчитывать офицеров службы безопасности, но все напрасно — его никто не видел. Я был практически полностью восстановлен, а он являлся всего лишь малой моей частью. Люди, подчиняясь законам искривленного мира, игнорировали одну из моих копий, когда они пересекались. Логика подсказала мне, что в аутсайдерах останется другой, как менее целостный.
Охрана заглянула в каждый угол и отправилась восвояси — искать нарушителя. Оставшись наедине, мы подошли к экспериментатору.
Он поглядел на Веру с неодобрением.
— Зачем ты приехала? Устроила тут бардак. Что вообще происходит?
Она усмехнулась.
— Это ты мне расскажи. Вчера в центре города творилось светопреставление. Интегральные схемы начали делить на ноль, я видела искажения пространства. Ночь наступила на шесть часов позже. Это уже далеко не первый случай. Чем ты тут занимаешься?
— Какая тебе разница. Ты все равно не можешь понять принципов существования черной дыры в односторонней плоскости. А уж тем более мира, в нее завернутого.
Вера фыркнула:
— Если ты такой умный, что же до сих пор не придумал, как нам вернуть нашу Землю на прежнюю орбиту?
Экспериментатор показал рукой на огромное приземистое сооружение в центре зала:
— Как ты не понимаешь. Это уникальная, стабильная модель. Она зациклена в петле времени. Любой учёный отдаст за нее правую руку! Данные, которые я получаю с помощью локальных искажений трехмерной петли Мёбиуса, бесценны! И я не собираюсь все разрушать только потому, что ты соскучилась по прошлому. Прошлое в прошлом, Вера, а наука — это будущее!
Я наблюдал за ними, не вмешиваясь. Теперь стало понятно, почему Вере запрещалось посещать комплекс. Ради продолжения исследований экспериментатор пошел на сделку с правительством, наш проект снова заработал, вот только цели его теперь были совсем другими. И Вера была против. Я спросил ее:
— Почему ты мне не сказала? Ты знала о нем с самого начала.
— Прости. Я боялась потерять тебя. Я знала, что ты попытаешься встретиться с ним и думала, что он поглотит тебя целиком.
— Почему? Почему он меня поглотит?
— Ты всегда стремился к познанию. Это самая сильная черта твоего характера, это смысл твоей жизни. Я боялась, что ты останешься с ним, проводить эти бесполезные опыты, оставишь попытки что-то изменить, оставишь меня…
Она готова была заплакать. Этот безумный учёный, который таращил глаза на что-то у меня за спиной — я тоже не хотел иметь с ним ничего общего. Он готов был пойти на любые жертвы ради изучения мира, его жажда знаний была столь велика, что не позволяла видеть перспективу. Он был похож на голодную собаку, которая не может оторваться от берцовой кости, лежащей на рельсах, даже несмотря на приближающийся экспресс.
Экспериментатор переключил свое внимание на показания приборов панели управления. Я подошёл и встал рядом, чтобы посмотреть, что же его так заинтересовало. Он постучал пальцем по индикатору электромагнитного излучения и пробормотал под нос:
— Показатели зашкаливают. Такого раньше не было. Это возможно, только если рядом присутствует мощный искажающий фактор. При определенных условиях он может повлиять на всю систему!
Я наклонился и прошептал ему прямо в ухо:
— И какие же это условия, при которых столь незначительный фактор сможет повлиять на такую целостную систему?
Учёный повращал глазами, изучая мелькающие на панели цифры.
— Это напоминает мне ключ от шифра. Короткий набор символов, который способен раскрыть кластер данных любого размера. Моя математическая модель безупречна, я сам изобрел ее, но при этом я могу только лишь исследовать ее, у меня не получается интерпретировать полученные данные! Вот и сейчас, мой мозг словно ждёт, когда кто-то ему подскажет, как будто этот кто-то совсем рядом!
Я снова наклонился к его уху:
— Возможно, стоит спросить у Библиотекаря? Вот только как это сделать? Ведь ты не можешь его увидеть.
Он обернулся, но никого не обнаружил. Вера с любопытством наблюдала за нами. Учёный прищурился:
— Ты что-то знаешь? Что значит это возмущение пространства? Датчики сходят с ума, я не вижу закономерности в их показаниях!
Она ответила:
— Может быть, ты её просто не замечаешь? Так же, как и всего остального?
— Что ты хочешь сказать? Что я недостаточно умён?
— Я хочу сказать, что ты не видишь дальше своего носа. А ответ сейчас находится прямо у тебя перед глазами. В буквальном смысле.
Он вылупился прямо на меня, но безрезультатно. Он был смешон и даже жалок, его стремление разобраться в природе собственного изобретения походила на возню ребенка с игрушечным говорящим мишкой — в надежде понять, как тот издает звуки, он потрошит мягкую обивку, прислушивается, чтобы разобраться, где искать. Но он так же далёк от понимания работы динамика, как и моя неполноценная копия далека от принципа устройства искривленного мира. От этой мысли я даже рассмеялся, и тут мне стало его жаль.
Он был таким же, как и остальные — заплутавшим в тумане, лишенным средств достижения цели. Он стремился к познанию, но не мог ничего сделать без анализа, без веры, без уверенности, вдохновения и любви. И страха ошибиться. Я понял, как мне не хватало его все это время. Пустота в моей груди разверзлась, и он ощутил ее зов. А потом увидел меня.

Мы летели навстречу друг другу в закрученной вправо и вверх черной трубе, стремясь соединиться. В момент столкновения нас развернуло, закружило в танце, и не было никакой вспышки — только капля воды, и мы в центре нее. Мы все были там, все семеро, и я — в одном сознании, в одном теле. По поверхности капли прошла рябь, нас потащило наверх. Мы не сопротивлялись, напротив, спешили подняться, гребли руками и ногами изо всех сил. Когда до поверхности оставалось менее секунды, мир потемнел, и я увидел ее.

Земля летела в ледяной черноте бесконечности. Больше не было дня и ночи, больше не было закатов и восходов — только тьма, которую не могли разогнать далёкие искорки звёзд. Одной из них было теперь наше Солнце. Это было настоящее, которое наступило тридцать лет спустя после катастрофы из-за вспышки неуправляемого термоядерного синтеза дейтерия.
Земля теперь была мертвым и холодным куском камня, ничто не могло более оживить ее промерзшие до дна океаны, воскресить остекленевшие от страшного мороза леса, вернуть осевшую водородным конденсатом атмосферу. Всего на долю секунды я увидел ее, мертвую и брошенную, а затем пространство выгнулось, меня швырнуло назад, в петлю Мёбиуса, в искривленную зону терминатора черной дыры, где время стоит на одном месте, а события накладываются друг на друга. Я завернул в нее Землю, защитив от неизбежного будущего, подключил колыбель человечества к аппарату искусственного жизнеобеспечения. Мы балансировали на бесконечно тонком острие между ледяной смертью в глубине космоса и присоединением к гипермассе черной дыры, которая продолжала расширяться, поглощая все вокруг, где-то в альтернативном будущем, созданным Константином Безумцевым. Потрясающий выбор.

Я оказался снова на том самом месте, где все случилось. На мне был тот же лабораторный халат, вот только Вера была одета иначе. Ее взгляд был полон надежды и отчаяния одновременно. Я улыбнулся, взял ее за руки.
— Вот и все. Этот был последним.
Она прикоснулась к моему лицу, проведя пальцами по небритой щеке и подбородку.
— Я знаю. Я это чувствую. Но ты изменился, ты совсем не похож на того Костю, которого я помню.
— Мне сложно оценить разницу. У меня это время… не все были дома.
Вера засмеялась.
— Кое-что осталось прежним! Например, твои дурацкие шутки. Что теперь ты собираешься делать? Нашу лабораторию оккупировали военные, проект засекречен, они не дадут нам денег на непонятную никому разработку. И это при условии, что ты сможешь придумать, как нам вырваться из гравитационной ловушки.
Я уселся на приборную панель, смахнув с нее лишенные смысла заметки Экспериментатора.
— Насчёт последнего не беспокойся.
Она ответила:
— Меня же так и зовут — Вера. Я никогда в тебе не сомневалась. Даже тогда, когда ты развалился на запчасти. Но что нам делать с военными и политиками? Они не дадут нам работать!
Я сложил из листа бумаги самолётик и запустил его в путешествие по лаборатории.
— Не волнуйся. У Шефа огромные связи, ему должна половина министров, а другая половина на крючке. Он всех их держит за яйца. А ещё он разрушил карьеру политического лидера, который прикрыл наш проект.
— А военные?
— Военные отдадут нам комплекс, как только будет принят соответствующий указ. На счетах Бизнесмена денег столько, что ты даже не можешь представить. Он способен выкупить весь этот город целиком. Общественное мнение обеспечат волонтеры Гуманиста, их гораздо больше, чем может показаться.
— Получается, даже в состоянии дифракции ты не терял времени даром!
— Да. Но в собранном состоянии я в миллион раз эффективнее.
Вера подошла и прижалась ко мне.
— Скажи мне, Костя. Семеро, которых я знала, мне понятны. Но тот, из номера восемьсот восемьдесят восемь — кто он?
Я задумался. Ответ лежал все это время на поверхности, но чтобы его увидеть, нужно было вынырнуть из водяной капли — до конца, целиком. Я поцеловал Веру в лоб и ответил:
— Человек из номера с тремя восьмерками — моя душа.

avatar
  Подписаться  
Уведомление о